Опыт нацистской оккупации в Донбассе

Опыт нацистской оккупации в Донбассе: свидетельствуют очевидцы

Авт.-сост. Д. Н. Титаренко, Т. Пентер

Донецк : Світ книги, 2013. – 465 с.

 

Задум книги виник в авторів ще 2001 року, коли вони, вивчаючи питання історії Донбасу в період нацистської окупації, звернули увагу на значний потенціал проведених ними інтерв’ю як у плані реконструкції історичних подій того часу, так і в плані сприйняття війни і воєнної повсякденності учасниками тих подій.

У виданні зібрані й систематизовані матеріали інтерв’ю, проведених з людьми, що пережили нацистську окупацію на території Донбасу. Збірник містить передмову, дев’ятнадцять розділів (у яких уміщені інтерв’ю відповідного змісту на певну тему), інформацію про оповідачів та список скорочень. Акцент зроблено на характерних рисах повсякденного життя простої людини в період війни, стратегіях виживання, особливостях взаємин з окупантами, проблемах сприйняття воєнного досвіду.

У пропонованій публікації подано фрагменти інтерв’ю, уміщених у відповідних розділах видання, а також передмову, написану спеціально для сайту, у якій автори – укладачі збірника подали своє бачення усноісторичного підходу, наголосили на особливостях його застосування й інтерпретації.

Матеріали публікуємо з відома й згоди укладачів видання.

Автори-укладачі:Таня Пентер, доктор габілітований, професор факультету соціальних та гуманітарних наук Університету ім. Гельмута Шмидта (Гамбург, ФРН); Дмитро Титаренко, кандидат історичних наук, доцент кафедри філософії та політології Донецького юридичного інституту.

«МНЕ КАЖЕТСЯ, ЧТО В ОККУПАЦИИ МОИ ПОЛЖИЗНИ ПРОШЛИ…»: ОКУПАЦІЯ ДОНБАСУ В УСНИХ СВІДЧЕННЯХ

Протягом тривалого часу при характеристиці подій періоду нацистської окупації радянські дослідники головну свою увагу зосереджували на досить обмеженому колі сюжетів, які вдало вписувалися в офіційний історико-партійний дискурс з властивими йому героїзацією Опору і акцентуванням уваги на злочинах нацистів. Однозначною представлялася і реакція місцевого населення – ненависть до окупантів і відданість Радянській владі. Проте процеси деідеологізації української історичної науки, доступ фахівців до закритих, недоступних раніше джерел, зародження в Україні в 1990-х роках історико-антропологічного підходу при характеристиці подій Другої світової війни дозволяють поставити питання і відносно інших аспектів підокупаціоної дійсності. Вони вимагають як нової інтерпретації вже відомих історичних джерел, розгляду їх у контексті історичних подій того часу, так і залучення нових, у тому числі і джерел усної історії.
Певне уявлення про морально-психологічний стан, настрої, поведінку населення, соціокультурні, економічні і політичні процеси в умовах нацистської окупації дають матеріали усної історії, зокрема близько 60 інтерв’ю, проведених протягом 2001–2011 рр. авторами на території Донбасу. Пошук респондентів здійснювався в рамках ряду дослідницьких проектів, пов’язаних з війною і повоєнним періодом на території Донбасу, в яких брали участь автори.

Слід зазначити, що в Україні усна історія стала полем академічних досліджень відносно недавно, і у фокусі більшості усноісторичних досліджень, проведених українськими або зарубіжними дослідниками на території України та пов’язаних із Другою світовою війною, знаходяться остарбайтери і ті, хто пережив Голокост^[1]. На жаль, хронологічна дистанція, що відокремлює нас від подій того часу, відхід із життя переважної більшості свідків окупації, трудомісткість не лише пошуку респондентів, а й транскрибування інтерв’ю (так, у деяких випадках розшифрування аудіозапису лише одного інтерв’ю становила 35-40 годин) дали можливість на сьогоднішній момент сформувати відносно невеликий комплекс інтерв’ю, які, тим не менш, дають певне уявлення про особливості сприйняття досвіду воєнної і, зокрема, окупаційної повсякденності жителями Донбасу.

Пошук респондентів здійснювався за сприяння ветеранських і громадських організацій, через засоби масової інформації, за допомогою родичів і знайомих. Інтерв’ю проводилися у вільній формі, що дозволило респонденту в процесі викладу самому визначати пріоритетність тих чи інших аспектів свого окупаційного досвіду в контексті своєї біографії. Як правило, бесіда проводилися вдома у респондента, в максимально зручній для нього обстановці. Це давало можливість співрозмовнику в ряді ситуацій ілюструвати свою розповідь фотографіями і документами. У ході бесіди ставилися додаткові або уточнюючі питання, які інтерв’юери прагнули за можливості включити в контекст наративу респондента.

При аналізі усноісторичного дослідження, проведеного авторами, слід взяти до уваги ряд методологічних аспектів, які дозволяють дати більш предметне уявлення про характер роботи. У центрі проведеного дослідження знаходяться жителі Донбасу різних професійних, соціальних та етнічних груп, що пережили нацистську окупацію на території регіону. Автори спробували долучити до процесу інтерв’ювання також людей різних вікових категорій (як тих, хто на момент окупації був дитиною, так і тих, хто був дорослим), хоча, з урахуванням часової дистанції, зрозуміло, що людей, які на момент окупації перебували в зрілому віці, знайти було вже складно. У процесі пошуку партнерів для проведення бесіди автори прагнули забезпечити варіативність воєнного досвіду, включаючи досвід дітей і дорослих, чоловіків і жінок, городян і жителів сільської місцевості, українців, росіян, євреїв, учасників підпільно-партизанського руху і звичайних обивателів.

Такий підхід певною мірою дає можливість простежити багатоаспектні і, в ряді випадків, контроверсійні сприйняття окупації, в цілому одержати «… якісні описи життєвого світу співрозмовника…»^[2]. Слід зазначити, що методологічно складною, і, на жаль, важко вирішуваною проблемою є ступінь репрезентативності усноісторичних джерел. Це обумовлено тим, що ті, хто зазнав найжорстокіших переслідувань в період окупації і загинув, або ж ті, хто активно співпрацював з нацистами і був засуджений або також загинув, не могли виступати як інформанти.

При аналізі матеріалів інтерв’ю акцент був зроблений на характеристиці повсякденного досвіду окупації, який містив реалізацію різних стратегій виживання, різні практики роботи на окупантів, взаємодії з військовослужбовцями вермахту і армій держав-сателітів Німеччини, проблеми взаємного сприйняття і інтеркультурної взаємодії окупантів і населення окупованих територій.

Важливе значення при характеристиці проекту мали і хронологічні межі дослідження: враховуючи те, що в ряді ситуацій автобіографічний наратив респондентів містив спогади про повоєнний період, рефлексії з приводу сучасного стану людей, які пережили війну, доцільним представилося включити в структуру роботи розділи, що відображають і післявоєнний досвід наших співрозмовників.

Говорячи про респондента як про носія певної, необхідної досліднику інформації, необхідно пам’ятати, що індивідуальна пам’ять завжди формується в ході соціальної комунікації та інтеріоризації. З одного боку, вона конструюється під впливом спілкування з іншими людьми, з другого, – під впливом засобів масової інформації, матеріальних репрезентацій (текстів, ілюстрацій, фільмів) і символічних практик (ритуалів, свят, фестивалів). У ситуації з людьми, що пережили окупацію, ключову роль відіграли тривалість окупації, особливості поведінки військовослужбовців вермахту, умови роботи на окупованій території, ситуація з продовольчим постачанням і т. ін.

Проведені з очевидцями окупації інтерв’ю в основному відображають процес сприйняття певних історичних подій з перспективи сьогоднішнього дня і доступних на сьогоднішній момент джерел. Слід при цьому зазначити, що аж до розпаду Радянського Союзу в офіційній політиці пам’яті при характеристиці подій періоду окупації домінували героїзація, а часто перебільшення і міфологізація підпільно-партизанського руху. У той же час інші аспекти і досвіди, пов’язані з Голокостом, колаборацією з нацистами, примусовою працею радянських громадян на нацистів, практиками взаємин з окупантами розглядалися як маргінальні і були практично виключені з громадських дискусій і колективної культури пам’яті.

Після війни мільйони радянських громадян, що жили під нацистською окупацією, розглядалися в як потенційно неблагонадійні, офіційні анкети протягом десятиліть містили питання: «Чи перебував на території, тимчасово окупованій німцями в період Вітчизняної війни?» Багато хто з респондентів згадував про певні прояви дискримінації, які мали місце при спілкуванні з колегами на роботі, вступі до партії або ж виїзді за кордон. Безумовно, такого роду остракізм по відношенню до десятків мільйонів людей, що опинилися на окупованій території, не був настільки явним і масштабним, як по відношенню до колишніх військовополонених або ж осіб, депортованих з окупованої території на примусові роботи до Німеччини. І, тим не менше, люди, які пережили окупацію, аж до початку 1990-х років вважали за краще не говорити відкрито про свій воєнний досвід, обираючи за аудиторію родинне коло і виводячи цей досвід на рівень сімейних переказів.

Загальновідомо, що інтерв’ю, будучи специфічним видом історичних джерел, дуже обмежено служать історикам для реконструкції історичних подій. В основному вони відображають те, як респондент сприймає історичні події з перспективи сьогоднішнього дня. У той же час при аналізі подій на мікрорівні, на території того чи іншого населеного пункту чи регіону в період нацистської окупації, доцільно використовувати їх і для цієї мети. Це обумовлено, в першу чергу, відсутністю чи недостатністю архівних даних з ряду ключових проблем, пов’язаних зі становищем населення на окупованій території .

Було б помилковим абсолютизувати роль усної історії в процесі реконструкції історичної реальності чи характеристики суспільної атмосфери. Безумовно, ці матеріали мають свої недоліки, що може виявлятися, у ряді ситуацій, у наявності навіть сьогодні у респондентів певних табуйованих тем, певній політичній заангажованості, прагненні вбудувати свій автобіографічний наратив в рамки офіційного дискурсу, неможливості іноді чітко простежити відмінності між індивідуальною і колективною пам’яттю.

Слід відзначити в цьому зв’язку, що історико-політичні дебати і політичні трансформаційні процеси, що часто спричинюють зміни в офіційній історіографії, суттєво впливають і на індивідуальну пам’ять. Вона, так само як і сімейна пам’ять, завжди корелює з офіційним дискурсом влади, стереотипами, існуючими в суспільстві. Очевидно, що і в нашій ситуації політичні, соціальні та економічні трансформаційні процеси, що проходять в українському суспільстві, вплинули на респондентів. Так, після розпаду Радянського Союзу в Україні відбувається реінтерпретація радянської історіографії та офіційної радянської політики пам’яті, в центрі широкої публічної дискусії та активного наукового вивчення опинилися злочини сталінізму. Складні і різноманітні трансформаційні процеси після розпаду Радянського Союзу не могли не спричинити переоцінку свого життєвого досвіду, принаймні у частини воєнного покоління. Порівняно зі складним періодом втрати моральних орієнтирів, дезінтеграції суспільства, вкрай важкої економічної ситуації навіть період окупації став сприйматися в більш позитивному світлі.

Усі ці історичні та суспільно-політичні чинники в комплексі, безумовно, вплинули на наративи респондентів. Вони можуть також пояснити ту обставину, що більшість із співрозмовників виявила бажання досить відверто розповісти про свій досвід і поділитися своїми особистими переживаннями (навіть з одним із авторів – німецьким істориком, представником країни, що свого часу принесла багато страждань безпосередньо співрозмовникові). Бесіда про минуле для багатьох респондентів стала виразом особистої потреби побудови своєї ідентичності, що досить актуально для пострадянських суспільств. Актуалізована пам’ять співрозмовника в певному розумінні виступила, за справедливим зауваженням французького історика П’єра Нора, як «… історія тих, хто не мав права на історію»^[3]. При цьому бесіда, в центрі якої знаходиться війна, як бачиться, виконує особливу соціальну функцію. Вона, з одного боку, пов’язана з пошуком соціального визнання і статусу, а з другого – з необхідністю орієнтації в часи руйнування радянської суспільно-політичної системи, звичних устоїв, правил і принципів. Слід зазначити, що для людей воєнного покоління події війни в цілому і німецької окупації зокрема, завжди відігравали надзвичайно важливу роль. Характерним і досить типовим у цьому плані є ставлення до свого минулого, вербалізоване одним з респондентом таким чином: «Мені здається, що в окупації мої півжиття пройшли»^[4]. Багато наративів виразно деталізовані: респонденти пам’ятають імена німців, з якими вони контактували, назви німецьких фільмів, побачених у кінотеатрах, рядки з почутих ними німецьких пісень, кількість продуктів, виміняних за речі в селах, імена сусідів, загиблих під час окупації і т. ін. Це, безумовно, характеризує ставлення респондентів до війни як до одного з центральних моментів своєї біографії.

У традиційній радянській історіографії при описі бойових дій на фронті акцент завжди робився на характеристиці дій солдата, його подвигах, стражданнях і жертовності, при цьому за кадром залишалася інша дійова особа, хай не настільки активна, як солдат, але в будь-якому разі більш чисельна – пересічна цивільна людина, у присутності якої проходили бої, билися і вмирали солдати ворожих армій. Особлива цінність усних історій респондентів, які проживали два роки в безпосередній близькості від лінії фронту, полягає в можливості простежити не завжди однозначне ставлення людей до сторін, що воювали. Окрім того, вони дають уявлення про процес перетворення для цивільного населення військової екстремальності у військову повсякденність.

Період після розпаду Радянського Союзу став часом серйозних змін у політиці і культурі пам’яті. Усноісторичний проект, який реалізовувався авторами, показав, що досвід окупації був досить динамічним та поліваріантним. Це зумовлювалося як різними життєвими ситуаціями, в яких опинилися люди, що пережили окупацію, так і вибірковістю їх пам’яті. Він відобразив як терор і насильство з боку окупантів, так і практику взаємодії з окупантами на роботі, досвід інтеркультурних контактів, особливості реалізації різних стратегій виживання на окупованій території. При цьому слід взяти до уваги, що, як показує аналіз усних історій, категорія «лояльність» була досить динамічною і зазнавала еволюції, обумовленої діями двох протиборчих сторін, їх політикою по відношенню до населення протягом усього періоду війни. Саме всі ці аспекти намагалися взяти до уваги автори, формуючи тематичні розділи, що вміщували фрагменти проведених інтерв’ю відповідного змісту. Хоча автори свідомі цього, ці розділи і їх зміст не вичерпують, та і не можуть вичерпати, всієї складності та амбівалентності підокупаційної дійсності.

Безумовно, матеріали усної історії з проблем окупаційної повсякденності не є самодостатніми і вимагають обов’язкової верифікації за допомогою використання інших джерел, застосування аналітичної джерельної критики. У той же час свідчення очевидців дозволяють визначити масштаби історичної події, ступінь її сприйняття сучасниками, наявність особливого, індивідуального досвіду життя в умовах окупаційної дійсності. Недостатній облік їх потенційних можливостей звужує можливості дослідників для реконструкції соціальних та політичних процесів у період війни.

Фрагменти інтерв’ю, наведені в цій публікації, сподіваємось, дадуть уявлення про порушені авторами та респондентами проблеми, особливості сприйняття війни і післявоєнного періоду в індивідуальній і колективній свідомості.

Випущені запитання інтерв’юерів, частини інтерв’ю, що не відносяться до розділу або ж ускладнюють сприйняття фрагмента інтерв’ю, відзначені крапками у квадратних дужках.

ГЛАВА 1

«ОТСТУПАЛИ НАШИ – БЕЗВЛАСТИЕ БЫЛО…»: НАКАНУНЕ ОККУПАЦИИ

[…] Потом вдруг в один день – пусто в городе. Никого. Ни милиции, ни полиции. Никого. И начался грабеж. […] 10 дней продолжалось. Я сам свидетель. Значит, мимо нашего дома мужики семеновские^[5], пацаны постарше видно – с театра видно шли. Парики на себя понадевали – оно им надо? Латы бутафорские – они же из папье-маше. (Смеется). Копья – ну они же с навершниками были, серебрянкой покрашены – красивые такие. Мечи бутафорские несли. Ну, всякую гадость. Ну кто побыстрей был – поспороли бархат с кресел, занавес по-моему содрали. А так ходили по магазинам, которые были, остались. Кондитерскую фабрику тащили – там на кондитерской фабрике. […] Хлебозавод рядом довоенный – первый, так он назывался. И сейчас по-моему первый. С магазинов тащили. Люди тащили по интересному. Некоторые хватали все подряд. […] Нужно, не нужно. А некоторые знали. Папиросами и махоркой довоенной торговали до 43-го года. (Смеется). В 41-42 году. До освобождения. Представляете? Ну помню как ящики – огромные фанерные ящики. И там лежали пачки папирос и пачки этой махорки. Ну все это растащили. А на кондитерской фабрике – ну это уже говорили, по слухам земля полнится. Что там несколько человек в патоке утонуло. Слыхали? […] Я тоже не брешу. Ну толпа. А там была яма бетонированная – в ней патока была. […] И оттуда черпали ведрами. Собралась толпа и кто-то толканул – туда упал. И не вытащишь. […] Хуже, чем болото. Сколько их было, упавших туда – я не знаю уже. И это 10 дней было. Пытались оставшиеся красноармейцы, которые пробегали по городу, на Красный Луч. Они с пулеметами некоторые были – с винтовками все были. Пытались некоторые остановить, пытались что-то сделать. Но ничего не получилось. […] Ну мы проснулись утром, пацаны, пойти в комендатуру – а ее нема. А потом узнали, что ни обкома нет, ни КГБ нет – никого нет. Ни МВД, никого. И 10 дней город так существовал в взвешенном состоянии – до 20-го числа. […] Немцы вошли очень тихо. […]

Крицын Олег Демьянович

ГЛАВА 2

«И ПРИШЛИ НЕМЦЫ…»: НАЧАЛО ОККУПАЦИИ

[…] Ну тут уже немцы пришли. Как нас учили, что с рогами придут. […] Прибегает однажды – там у нас была женщина – и говорит: «Боже, немцев там видела. В городе». Увидела там первая, прибегает. А нас там полно, на балаганах. […] Это улица Горького, возле завода. Это там где трамвай первая марка поворачивает, вот там мы жили. Возле самого завода. 6 номер, третий дом. А там уже балаганы были понад заводом. И немцы пришли – они прямо с завода вышли. […] Открыли проходную, вышли. Рассеялись, чтобы каждую улицу кто-то просматривал. И появился на нашей улице этот немец в каске. Ну она там была, увидела, прибегает: «Я немца видела». Моей матери: «Тетя Зина, говорили, что они с рогами, а я глянула, они без рогов». (Смеется). Вот так, значит, люди верили. Рассказывали: «Да что ты?» – «Да-да, безрогие они, в шапках железных, в касках». Ну тут ясно и я уже пошел посмотреть.

[…] Где поезд идет в завод, мостик маленький. На этом мостике поставили ежи, из рельсов. Понаставили – наша армия. Ждали, что они будут идти со Стандарта, со стороны Цирка, оттуда. Это я так слышал. А что я видел – это я буду говорить, точно. Ну а немцы пришли не сюда, а с Боссе, там, где он живет (говоря о присутствующем при беседе брате) – там тоже есть завода проходная. Оттуда они зашли, прошли через завод. Как они там прошли – я лично видел, открыты были эти ворота из завода, когда мы увидели немца, который около нас там стоял. Я смотрю – оно просвечивается до Первой линии из завода. И раз – броневик проехал из завода. Потом там еще немцы. И как там пошло – идти с того завода, потом они как двинулись здесь. На следующий день уже, наверное, по этой по Первой линии шли и от завода и шли. Ну, наверное, чи до вечера с утра – столько двигалась эта армия.. И идут, и идут, и идут. Люди стоят, смотрят, а они на всю дорогу по этой Первой линии. И все туда вверх шли. […]

С. Иван Андреевич

ГЛАВА 3

«МЫ БЫЛИ СОВЕРШЕННО БЕСПРАВНЫЕ…»:

ГРАЖДАНСКОЕ НАСЕЛЕНИЕ КАК ЖЕРТВА

[…] Акций таких я не помню. За исключением того, что повесили публично 7 человек. […] Это было в 42-м на Пасху. 7 человек. Прямо на рынке сколотили, буквально за день виселицу, казнили их в первой половине дня. […] Я ходил смотрел, зрелище преследовало долго, некрасивое ужасно. Один был пожилой, как сейчас помню, в галифе, может быть из числа военнопленных. Не знаю, но пожилой лет за 40. А то были молодые – один был совсем пацан, все время кричал: «Мамочка, мамочка». Казнь сама по себе была некрасива. В каком смысле: представьте, вот подогнали машину, их поставили вдоль борта. […] Вот стоит машина, задний откинут, а вдоль этого борта их поставили бокового. Одели петли. […] Руки связанные были. Зачитали приговор, или как. Комендант города. […] Да, и потом мотор работал, грузовая машина, по-моему «Фиат», перегазовочку [сделала] и пошел. И вот знаете, когда машина уходит, это впечатление жуткое, как человек хочет жить, тянется, они босые все были, тянется, знаете, уже все, уже под ногами фактически нет опоры, а он знаете еще тянется, тянется. «Тр-тр-тр-тр». А потом, знаете, расслабляется мочевой пузырь, это все течет. (Молчит, переживая). Дергается, все равно дергается, и пока язык не вывалится полностью, в нем еще ничего. […] Он уже ничего не осознает, удушье 3 секунды всего. 3 секунды может что-то осознавать, а остальное. […] Эта смерть, кстати, для человека мгновенная фактически получается и безболезненная. Но, зрелище – вот этот язык на боку, голова набок, такое, знаете, неприятное. Вот это я на такой акции [был]. Я хочу сказать, наверное, и отрезвляющее значение имела. Рынок битком был набит, праздник. Может тот, кто еще в это время думал «бороться не бороться», знаете. Так сказать, нетвердый ленинец, как говорится, наверное думает: «Ну его, болтаться вот там вот. Это они специально поцелили (устроили). Это акция была устрашения, чтобы увидели как это [происходит], и как власть может расправиться дальше. […] Я вам скажу – ну, может натура такая впечатлительная. Я очень долго не мог избавиться от [видений]. Я ложился, засыпаю – стоят перед глазами, как будто сам их казнил. Просто это фотография, которая долго сохраняется. Это надо быть абсолютным дебилом, чтобы не воспринять этот эпизод. Понимаете, просто жутко само по себе. И они висели 3 дня. И оно знаете, ветер раскачивает. Жуткая картина. И дорога мимо них. […]

[…] Очень много гибло – украл. Немцы ж этого не прощали. Вот на Рутченково – сейчас его уже нет, но я начала в 54-м году работать, там еще ходил мужик с отрубленными руками. Говорят, что он из немецкого мотоцикла что-то украл. Они ему сейчас же отрубили руки. Понимаете? Так что очень много гибло за воровство, очень много гибло. А воровали люди может не потому… Ну, во-первых, в нашей крови это есть, это ж никуда не денешь, это раз. А во-вторых, нужда заставляла. Хочешь – не хочешь, нужда заставляла.

[…] Люди боялись выходить. Комендантский час. Что такое комендантский час? Любой тебя мог завалить (убить) и все в порядке вещей. […]

Ф. Евгений Михайлович

ГЛАВА 4

«НО ЭТО СТРАШНО БЫЛО…»:

СУДЬБА СОВЕТСКИХ ВОЕННОПЛЕННЫХ

[…] Насчет отношения немцев к нашим, то я о очевидец такого случая. Ну это не в первый год оккупации, а во второй. Пленных вели – большую группу. И впереди с собакой, сзади с собакой, ну по бокам. Ну, четыре. Ну и один из пленных – женщина получила, горелый хлеб – и вот он попросил: «Дай хлеб». Только вышел пленный, 2 шага сделала – взял кусочек хлеба – и он же здесь, немец, его застрелили. И все пленные – никто ничего, и пошли дальше. А он остался. Вот это я очевидец этого случая. […] Это в городе Донецке между 8-й^[6] и 9^[7] линиями, как раз по проспекту Павших Коммунаров. Вели по направлению к Макеевке. Вот это я очевидец этого. […]

С. Михаил Андреевич

ГЛАВА 5

«РАССКАЖУ КАК СОБРАЛИ ЕВРЕЕВ РАССТРЕЛИВАТЬ…»: ГЕНОЦИД ЕВРЕЙСКОГО НАСЕЛЕНИЯ

[…] Я только запомнил эти – они колонной обычно ездили, вот эти хлебовозки. […] По-моему не было надписи, но они точно как хлебные будки. Закрытые. Я их видел, но мне и в голову не пришло, что в них людей возят. Я думал что, узнать, куда они их везут, попросить у них хлеба? […] Потом я уже разобрал, что везут туда евреев, коммунистов сбрасывать в шурф. Вы знаете, через трамвайный путь, который ведет на Мушкетово, переехали машины – колонна, и у одной заглох двигатель. Выскочил из этой машины – машина-хлебная будка – выскочил и, значит, возился мужчина, хромой такой. Я, когда уже стал автомобилистом, потом понял – у него была очень обогащенная смесь. Пересосал двигатель и поэтому он от обогащенной смеси заглох. Вот этот полицай, который жил в нашем же доме, такой лихой был. Я выйду, а он: «Сосед, сосед». Ну, я шапку на лоб, воротник повыше – он угощал сигаретами. Я с радостью брал эти сигареты Максиму. И он рассказывал мне вот эту вот историю, о которой я и поведал. Я ему говорю: «А где вот та легковушка, что ездила впереди колонны». Вообще я у него спросил: «А що це за машины їздять». – «А це наші хлопці їздять, учаться стріляти». Там мог быть вполне тир, понимаете… Они не учили стрелять, они расстреливали этих несчастных, которые [были там]. Если повернуть из этой улицы в сторону рембазы, там на углу теперь магазин – как его, красивый такой магазин (пытается вспомнить), так возле этого магазина слышны были выстрелы. Но я не связывал, я думал, что они действительно ездят стрелять, учатся. А оказывается они возили туда [людей]. А потом, когда он рассказывал мне, я говорю: «А где вон та легковушка?» Красивая легковушка, миниатюрная такая, малолитражка. В ней сидел развалившийся такой немец, я помню, перчатки в руках держит, и шофер. Вдвоем ехали, а за ними колонна. Он говорит: «Та, ото ж стріляють жидов и явреев там»… Жидов и евреев. (Смеется). Стреляют там. «А один схопив того офіцера і з ним стрибанув в шурф». Вот так вот: «Жидов и явреев». […] Что вы думаете, я знал, что это возят на шахту? Ничего подобного. Это же только после того, как полицай рассказал мне эту историю. А я на самом деле думал, что они что-то перевозят, а может ездят немцы, полицаев учат стрелять. Я это так принимал. А потом, вы знаете, когда немцы стали просто сбрасывать в шурф, когда они их уже душили по дороге от банка на шахту туда, тогда уже меньше слышно выстрелов было.

[…] Очень многие евреи сделали такой фокус как: они стали русские. Очень многие вступили в смешанные браки. Но у немцев было такое: если у тебя бабушка была еврейка или дедушка еврей [то и ты еврей]. Дело в том, что немцы – они, собственно, не лезли так в душу, как лезли в душу местные, полицаи. Все омерзение, омерзительное поведение было со стороны местных, причем местные – те, которые старались выслужиться, они ни с чем ни считались. Для них продать человека была какая-то доблесть. Они очень бесцеремонно к этому были. Это была какая-то доблесть продать жидов. […]

В. Лев Григорьевич

ГЛАВА 6

«ВОТ ТАК МЫ ВЫЖИВАЛИ…»:

ПИТАНИЕ, «МЕНКА», ЧЕРНЫЙ РЫНОК

[…] Я не работал, понимаете. И отец мой не работал. Мой отец, когда взорвали шахту, он больше не работал. При немцах он нигде не работал. Все. Мы тогда что делали – я, старший брат мой и отец. Вот то собрали вещи какие – и на тачку, поехали менять хлеб. Ездили поближе здесь, в Старобешево, Осыку, вот туда. Пока были вещи хорошие, тут меняли. Когда уже не стало этого всего, мы стали ездить дальше, в Гуляй-поле. Но это очень далеко. Мы поедем туда тачкой, там поменяем или чугуны, или еще что-нибудь. Ну, что было домашнего, мы все возили туда. Там меняли, хлеб получали, привозили. Мать оставалась здесь с сестренкой. […] Сестренка была, Валя. Уже была. И опять ехали. Вот хлеба напечет нам, отдохнем неделю и поехали опять. И еще ездили до тех пор, пока было что. Когда уже не стало ничего, нечего продавать, тогда мы что [делали] – было у нас немножко муки, мать сэкономила, поехали в Артемовск. Там поменяли муку на соль. Эту соль мы на тачке из Артемовска приехали домой, отдохнули – и в Гуляй-поле. Отвезли туда, поменяли, купили пшеницу. Ну, поменяли на пшеницу. […] Хлеб, муку, пшеницу – ну съестное это. Привозили, побыли – опять в Артемовск. Часть муки, часть зерна там меняли. Вот так мы жили. Вот это при оккупации мы так и жили. Отец не работал, мы не работали никто – вот это наша жизнь.

[…] Кто работал – тех снабжали. А остальные – ни копеечки. Ничего, даже вот такого кусочка хлеба не получали.[…] Я знаю, что за буханку хлеба можно было хороший костюм отдать. […] Рынки работали полностью. Вот на Буденновке – там был рынок большой. Вот туда все съезжались, туда все привозили, там все, что хочешь. Как у нас сейчас на «барахолках».[…] Ну соль, я же говорю, мы возили из Артемовска.[…] Ну вот стакан соли продаешь, ну, меняли мы. Мерка на мерку. Говорим: «Мерка соли – 5 мерок зерна». Вот так. Или муку. Как договоришься. Разное. Постоянной цены не было. С кем как договоришься. […] Соль шла хорошо. Краска. Ездили в Рубежное^[8] за краской. Брали там краску, вывозили краску, соль и везли сюда. А там меняли хлеб. В основном муку, зерно. А зерно – у каждого мельница своя была. Или два камня с ручкой или же металлические. […] У нас же были огороды. Мы выращивали овощи и все. Все выращивали. […] Они (огороды) были и до оккупации. И потом же пустыри были, много пустырей. Пораскопали. Все ж это начали. Брошенные дома были, половина поселка аннулировалась^[9]. […] Ушли. […] Кто в села уехал, кто еще куда-то. Пол-поселка оставалось. И вот это копались в земле. Из-за земли только выживали. […]

Деменков Виктор Григорьевич

ГЛАВА 7

«ДАВАЛИ ЗЕМЛЮ ЛЮДЯМ…» VS. «КОЛХОЗЫ ОНИ НЕ РАЗОГНАЛИ…»: СЕЛО В УСЛОВИЯХ ОККУПАЦИИ

[…] Ну когда пришли немцы уже на следующий год – 42-й, то колхозы они не разогнали. Они как были, так и остались. Они назначили администрацию в селе – возглавлял эту администрацию бывший немец-колонист. Не знаю, или с Розовки^[10] он, он или с каких-то других немецких колоний. С молодой девицей. Была у него лошадь – породы бельгийской – большие такие лошади, стройные. Во то он ездил верхом – у него пистолет, у него бинокль – и вот то он хозяйновал здесь. Была конторы – в этой конторе был бухгалтер, вели учет – а работали. Они ее назвали просто общинное хозяйство – не колхоз, а общинное хозяйство. Вроде колхоз, это ж советское. А то общинное хозяйство. Ну для них оно было выгодно. Тем, что люди наши коллективно приобретали, все оно ссыпалось в склады и им когда надо – они ехали и брали, и не надо было ходить с мешками у людей экспроприировать, забирать. […] Заставляли, работать надо было обязательно. И я вот вспоминаю эти времена – я был тогда юноша, мы косили вручную пшеницу, ячмень. А девчата – тогда молодежи было очень много – после нас подгребали. А он выйдет на бугор, в бинокль посмотрит: «Ага, балуются». Приехал – и цап, цап. Такая модная была поговорка «Цап-цап». – «Вы чего делаете, я видел». И вот то плеткой, плеткой. […] Да он русский немец, понимаете. С нашей какой-то колонии немецкой, бывшей украинской. Ну вот то такая была дисциплина. Все было очень строго. […] По-моему, никто ничего не получал. Работали и все. Было в одно время такое, была команда – собрать у всех коров. […] Колхозного не было скота и никто его не разбирал. Это то, что у каждого было свое, вот тот скот был. […] У каждого корова была, хоч и колхоз был, и при колхозе. У каждого была корова, телочка, кабанчик. А как же без этого? […] И всех коров свезли туда, где гараж. На том месте, где гараж, там стояла клуня такая, украинская, крытая соломой. И вот то туда свели скот весь. И у нас забрали, хоть не у меня, у тестя моего. Ну посходилися мужики, туда сюда, рассуждают, что же оно теперь будет. А Фрося побігла, корову одлигагла и привела тихенько. И ніхто не бачив. А может хто и бачив, но мовчав. А потом всех коров тех забрали в Дзержинск. Вот это массовое такое было. […]

Никто тогда за землю не говорил. […] Мне было тогда 16 лет. Может там что-то решалось – я не в курсе дела. Никто землю не делил. Насколько я знаю у каждого было 60 соток огорода – норма. И хватало этого огорода – ни лошадей же, ни тракторов, ни техники не было же. Так что никто и не просил ту землю.[…] Техника не использовалась. […] Она в не рабочим состоянии была. […] Гражданские люди не занимались этим, а военным не до этого было. Так она и стояла ржавела, пока… Освобождение пришло, тогда наши стали запчасти искать к ним. […]

Репа Федор Егорович

ГЛАВА 8

«КУШАТЬ НАДО ЖЕ БЫЛО…»:

РАБОТА НА НЕМЦЕВ

[…] И вот я пошел работать на «8-Наклонная». В общем, еще при Советской власти. […] А уже когда вошли немцы, я работал канатчиком. Смотрел по уклону за вагонетками. Где останавливаются – вот это была моя работа. Два человека нас по уклону наблюдало за порожняком. Груз выходил на-гора. И вот мы смотрели, чтобы вагон не остановился. Бывало, что обрываются вагоны, «орлы» летят по уклону. Вот это я в войну делал, при немцах уже работал. […] А немцы потом уже, не они работали, а нас заставляли. Мы разбирали уклоны, выработки, восстанавливали, настилали пути и опять же работали. Кушать надо же было. Как это чукча говорил: «Кушать надо». Так вот и мы. […]

Немцев в шахте почти не было. Начальство приедет, проверит – а то все наши. Вот у нас был горный мастер Семин. Вот я помню Семина, это горный мастер. А в ламповой, начальником ламповой Пращина была. Вот как звать – не помню. И его не помню. Ну ничего я такого, вы знаете, не помню ничего. Ну вот я проработал по 43-й год в шахте. С 1941 по 1943. Меня в 1943 году забрали в армию отсюда.

[…] Сотни полторы если работало, то хорошо. С ламповой, с поверхностью, со всем. Вот я знаю на «8-Наклонная» – там ламповая восстановлена – в ламповой же люди работали, ну и в шахте работали люди. Крепильщики работали, пути настилали, проходку делали – но людей мало было, мало было. Молодежи же не было почти, которая [работала]. Пацаны вот эти, подростки и старики. Женщины работали. Женщины – те всю войну [работали]. Они, бедные, и забойщиками работали и уже в войну работали. […] Женщины работали бутчицами. Они в забое не работали, а бутчицами. Это ж тоже [тяжело]. Давали продуктами. […] В большинстве – продукты давали, карточки какие-то. В общем, продукты какие-то. […] И на местные [нужды уголь] шел, и отправляли в Германию. Даже землю отсюда вывозили. Хорошую землю грузили в эшелоны и отвозили. Это я точно знаю. [Это] видел, видел. Даже заставляли грузить. […] Ну мы же вот ездили. […] Считай по всей Украине мешочники эти ездили. […] И грузили в эшелоны, отправляли землю туда, чернозем.

[…] Было, что и на окопы забирали, я вот сам рыл окопы, меня тоже забирали. А давали форму – как вам сказать. Ну, из трофейного чего-нибудь, ихнего. А окопы же надо [рыть] – зима, одевали. А что сделаешь – одевали. Заставляли. […] Тоже ж считали, помощь делать. […] А куда? Пацаны, бабы, женщины. Мы же не виноваты. […] Ну застрелят нас, ну и что. И шли люди работали. Жить то тоже хочется. […]

Т. Николай Константинович

ГЛАВА 9

«НЕМЦЫ БЫЛИ РАЗНЫЕ…»: ВЗАИМООТНОШЕНИЯ НАСЕЛЕНИЯ С ОККУПАНТАМИ (НЕМЦАМИ)

[…] Как немцы пришли, боялись мы все их, как он будет, слышали мы, как они жестоко относятся к людям. Ну зашел к нам немец в дом, когда оккупировали, Сначала зашли итальянцы, а потом немцы. Немцы всегда после шли. Пришли, а там на столе мама испекла хлеб. Своя печь была. И 4 буханки положила. Он заходит, заходит, а он же накрытый. Она накрыла хлеб, чтобы он подходил. Ну из печи вытащила. Он поднял эту скатерть, где хлеб, вытягивает 2 буханки, а они пышные, большие такие. Взял 2 буханки, несет их: «Спасибо, мама, спасибо, спасибо». Это я слышал, даже «спасибо». А что тут мама. Кто тебе дает? Тебе ж никто не давал, что ты спасибо говоришь. Взял и пошел. Ну 2 оставил. 2 нам оставил. 4 буханки она испекла. Ну, такого жесткого обращения именно в нашем селе не было. Как послушаешь в других… [У нас] не было.

[…] Были такие, что зашел к нам в дом, саманный дом. В селе мы жили. Автомат повесил на двери, на ручку: «Вот бы, – говорит, – Гитлера и Сталина так. Подрались бы, а они нас». А они уже отступали. Посидели, из сумок повытягивали, покушали и пошли. Ну люди безвинные. Их направили высшие органы власти. Как Гитлер, эсэсовцы эти всевозможные. Они руководили этим простым людом. Как у них, так и у нас. […]

К. Иван Егорович

ГЛАВА 10

«ОНИ НЕ ТАКИЕ, КАК НЕМЦЫ…»: ВЗАИМООТНОШЕНИЯ НАСЕЛЕНИЯ С ОККУПАНТАМИ (СОЮЗНИКАМИ)

[…] Чтобы какое отношение с румынами… Румыны очень агрессивные. Если кто что кушает – они срывали, из рук вырывали. Вот едут с подводой – заходили, вскакивали в дома. Вот я возьму за себя. Мама печет из мерзлой картошки на печке пышки. Они заскакивают, хватают все и уходят. Они не разбирали. В любую квартиру зайдут и что есть захватывают. Итальянцы жили у нас на квартире перед этим, как только освободили наших. Жили. Ничего. Как вам сказать. Они не нахальничали. Что сделают – если они заходят в квартиру, грязь – они моют сами сапоги. Они культурные. Чтобы они громко разговаривали? – Нет. Но были начеку. Они никогда – если они пришли шинель повесили, тоже он сел и шинель повесил. Оружие – при нем. Никогда не бросали. Вот немцы приходят – оружие ложат там на кровать. Это итальянцы. Но они только вышли – и уже через 2 месяца наши освободили. […] Итальянцы. Они нам не давали ничего делать, сами все делали: «Мама-мама-мама-мама-мама». С сестрой нам давали гостинца, дали все нам. Приносили нам с кухни, все давали. Это самое. Итальянцы, как говорится, и немцы. Но итальянцы лучше. Итальянцы, как вам сказать, они мягче. Они обращаются как с людьми, нормально, как к человеку. Какой бы он ни есть – он к человеку обращается. Немцы – те уже, как говорится: «Я хозяин». Понимаете? Нельзя ничего. Я хозяин. А румыны – это изверги. Это хамы. Они не разбираются, может ты последний кусочек доедаешь – он все сгребает, что есть, все забирает, все хватает. Потому что мы жили на углу – всех повидали. Какие они есть. […]

И. Тамара Ивановна

ГЛАВА 11

«НАШИ ЕЩЕ ХУЖЕ БЫЛИ, ПРЕДАТЕЛИ ЭТИ…»: КОЛЛАБОРАЦИЯ И КОЛЛАБОРАНТЫ

[…] Среди полицейских, сколько мне встречалось, если можно назвать 2-3 объективных, и то их увольняли. Увольняли. В основном это были пьянчужки, в основном. Это люди обиженные на власть – это были начальничками. А вот эти все, что выполняли грязную работу, это все деклассированные, трубочисты. Вот лежат бомжи – это такая категория. Все время заквашенные, в кармане бутылка самогона кукурузой заткнута. Самогон мутный такой, из картошки или из свеклы, сахара то не было. И они, они у людей вызывали отвращение почему? Потому что все знали: всю грязную работу выполняют они. Все понимают прекрасно и прошли через это. У нас сосед был, он умер, его подозревали в связях с партизанами, задержали, он потом рассказывал. Его так били, причем полицейские: немцы уходили, не могли смотреть. Потом они видят, что он умирает – его выпустили, он через месяц умер. Все отбили свои же. «Швайне рус», – немцы говорили. Свинья русская. […] Даже у них это вызывало садистское отношение. Потом вот эта продажность. Сейчас взятки, говорят, а тогда. Ты принеси ему что-нибудь, он тебя расшибется, выпустит. Или скажет: «Ну это надо со старшим решить». Старший чуть больше возьмет или еще больше возьмет. Все взятки. […] Немцы в этом вопросе жестче.

[…] Если бы я постарше был. У меня восприятие абсолютное. Я вот помню, все события. Помню, как солнечный день был, помню, как люди идут – все это помнишь. Но оценку я сейчас могу давать. Вы знаете, с прошедшего времени я могу что-то представить: как, почему это произошло и так далее. И сопоставлять с тем, что я видел тогда. Сопоставлять. Я никогда не ожидал, я был шокирован. Пионер там – мать попалила мои похвальные грамоты – я учился хорошо. Меня поразило, думаю: «Боже, сколько предателей». Я был, знаете, в шоке. Думаю: «Как это, боже, ну предатель на предателе. Что же произошло?» Вот вы знаете, все ж в предвоенные годы были такие демонстрации, парадность такая. Все: «Ура, ура». И вдруг – думаю: «Кричал «ура-ура» – и ходит с повязкой полицейского». Это было для меня удивительно. И не только для меня. Я думаю, что многая молодежь была воспитана в одном плане – и вдруг она увидела среди своих. […]

Ф. Евгений Михайлович

ГЛАВА 11

«НАЧАЛИ В ГЕРМАНИЮ БРАТЬ…»: ОБСТОЯТЕЛЬСТВА ДЕПОРТАЦИИ

[…] А потом пошел в Горловку на рынок, и там ходил, а тут облава и нас поймали, в основном ребят молодых, забрали паспорт, а без паспорта вообще нельзя было. Говорят, завтра придете. Дали нам по килограмму пшеницы, а работали на железной дороге, дорогу расчищали. А на второй день пришли в Горловку, а тут как раз отправка в Германию, и нас туда. Документы отдали, а домой не пустили. […] Потом под конвоем вели с собаками до Донецка. Я считаю, что в Ясиноватой остановились на ночлег, там овощная база и там мы переночевали, а утром нас подняли и повели на станцию в Сталино. Потом погрузили нас в вагоны, телятники, вагоны закрыли и повезли. […]

Л. Николай Федорович

ГЛАВА 13

«А ВОТ ЕСЛИ БЫ НЕМЦЫ НЕ ИЗДЕВАЛИСЬ…»: ОТНОШЕНИЕ НАСЕЛЕНИЯ К СТАРОЙ И НОВОЙ ВЛАСТИ

[…] Вы знаете, когда немец первое время тут шел под марши, все на свете, конечно, тут народ ошарашен был. Неужели – сами спрашивали – неужели это конец всему? А потом, уже когда сопротивление началось сильное, когда наши начали уже действительно воевать, не отступать, а воевать, то, конечно, все ждали, надеялись, обязательно надеялись, что придут, будет освобождение. Каждый понимал, что немец это не благодетель от господа бога, Вот он пришел и сказал: «А вы, хохлы, украинцы, ну, короче, люди. Мы вам рай неземной сделаем». Нет. Но были такие, может, враждебные элементы, которые, знаете. Но вот если вникнуть и вглубь и взять довоенный период – вот эти годы репрессий – это же непростое тоже, это же неизгладимо осталось у людей все эти годы. Вот я вам могу пофамильно назвать сколько людей взяли – и без суда без следствия. Где они делись – никто не знает ничего. Обвинили в чем – в антисоветской деятельности. А с Новоселовки на завод Ильича бетонная дорожка длинная была. И языками «аля-ля». Какие там с них – боже мой, контрреволюционеры или участники там диверсионных групп? Это просто так люди. А тогда же анонимки достаточно было. Это уже все было: «Вот тот сказал то». Я вам так скажу: моя мама, царство ей небесное, всегда говорила: «Иван, я тебя прошу, ты поменьше языком. Ты знаешь, Андрея взяли, того взяли, третьего, десятого». А отец иногда вот так в кругу семье, что они… […] Все его сдерживала. Так что из всех тех, кого взяли, один только Могильный дядька Андрей вернулся. Дали ему должность […] каким-то там начальником, дали ему квартиру. Он, бедняга, немного пожил и умер. А так все сгинули Куда делись? На распыл пошли, в лагеря – господи. Холод, голод… Вы знаете, должен сказать, может в какой-то мере могло в этих именно семьях, понимаете, в этих семьях [повлиять на настроение]. Но все-таки обида она остается. Ну как это взять отца – ни за что ни про что, без объяснений, нет, все: «Враг народа», «Враг народа». […]

Зайковский Виктор Иванович

ГЛАВА 14

«МЫ ДЕЛАЛИ ТО, ЧТО СЧИТАЛИ СВОИМ ДОЛГОМ…»: СОПРОТИВЛЕНИЕ

[…] Харичковы познакомили маму с Донским и он начал пользоваться нашей квартирой. Там, на Калиновке. Сейчас я уже думаю, что его привлекало там? Вот в этих зданиях в общежитиях трех располагались войска добровольцев, власовцев. И вот они там располагались – и его, наверное, и это интересовало в какой-то мере и ему надо было где-то перебыть. И жили мы – 2 девчонки и мама. Ну на него подозрение не падало, понимаете. И вот он у нас – когда ему нужно было. Это была его конспиративная квартира. Ну, какие-то листовки он приносил. Когда ему надо было куда-то идти или ему нужно было выйти, так: «Зоя, пойди посмотри». Я ж пойду, все посмотрю, а потом я его выводила. Вот мы с ним идем, разговариваем – ну дочка, дочка. «Посмотри, кто там». – Повернусь, никого нет. – «Посмотри хорошо, кто-то идет». Ну он был очень… Ну он был чекист – причем, наверное, настоящий чекист, как я понимаю так. Он очень чувственный был. На меня впечатление производило, когда он ложился спать. Вот у нас была квартира – вот эта комната и та, вот так, дверь. Вот так стоял диван (показывает). Вот он здесь на диване, а у нас там 2 кровати – я с мамой и Алла – втроем мы там спали. И вот он ложится спать – он под подушку кладет 2 гранаты и пистолет. Ну мы с Аллой не понимали, что нас ждет. Ну, мы не понимали, а мама ж все понимала. А мама ж все понимала. Причем я говорю, что меня поражает, сейчас, конечно, не тогда, тогда я этого не понимала и до меня это не доходило. Человек (мать) из раскулаченной семьи, считайте, семью в общем-то уничтожили. Но человек был патриот, понимаете. Была Родина, было чувство преданности Родине, понимала, что чем могла помочь. Она рисковала жизнью своей и двоих детей. […] Это для соседей. А мы знали, кто он и что. Нас мама посвятила и посвятила, что никому нельзя об это говорить. Ну как – мы в курсе всех дел были. Если нужно было тем же Харичковым что-то отнести, от Харичковых что-то: «Зоя вот, давай». […] Что мы носили? Какую-то бумагу, по-видимому для листовок. Нам же не объясняли, что. Листовки – может быть, но мы их не открывали. Не знаю. Но листовки у нас и в доме были. И я вам скажу, что мы даже с девчонками ходили их где-то приклеивали потихонечку и читали эти листовочки. […] А в августе, конце августа 43-го года в школу же надо собираться. В школу идти не в чем, босая. Пошли на какой-то линии заказывать у сапожника хоть какие-то тапочки, чтобы в школу ходить. И зашли к Харичковым. А они – Павел Спиридонович и объясняет, что был Донской и сказал, что при переходе границы^[11] с какими-то документами задержана одна из участников подполья и у нее спрятаны, зашифрованы, но у нее есть данные и есть ваш адрес. И Харичковых. Значит, уйдите из дома. А это уже было 28-29 августа 43‑го года. А мама и говорит: «Павел Спиридонович, ну вы ж идите. Ну как то ж надо». А у них козы были. А он говорит: «А кто будет коз кормить? И кроликов». Хорошие люди были – умные, умеющие. У него руки такие – он живой был. Ну, старый коммунист был. А оказывается, оставлен был специально. Мы же этого тоже не знали, что он оставлен был специально. Ну, короче говоря, мы от них вышли и пошли домой. А их в этот день и арестовали. […] И ночью к нам прикладом стук. Где-то числа 5-6. Или 4-го. Мама, конечно. Мы решили, что это за мамой пришли. А оказывается, это отступающая часть ночью расквартировывалась. Немцы. И мы встали утром – мама была седая. Вот ложилась черной, а встала седой. За одну ночь. Мы так и думали, что это пришли за мамой. После всего этого. Но обошлось.

[…] Я вам привожу в пример свою маму. Я тогда этого не понимала, но вот сейчас. Вот те люди, которые имеют большие деньги, которые имеют какую-то власть – они же идут на все, чтобы этого не потерять, да? И вот в то время, моя мама. Она врач – ну и работай себе тихонько, чего тебе нужен был этот Донской? Чего тебе нужно было подвергать опасности себя – так я ж говорю, Харичковых расстреляли. Причем, говорят, издевались страшно. […] Мы его знали только как Донской. Это мы уже теперь знаем, что он Авдеев. А так мы его знали как Донской. Донской и все. А потом он уже – в каких числах, я не знаю, пришел и говорит: «Екатерина Семеновна, дайте документы, чтобы оформить документ, подтверждающий». – А моя мама говорит: «Не надо. Мне этого ничего не надо. Я не хочу». Я уже не знаю, что ей руководило. Может быть, знаете, и страх какой-то: «Мне это ничего не надо». Перед властью, перед Советской властью. А что вы думаете. Ведь наказывали, ведь многих наказывали. Это вот сейчас появилось много и участников, и кто-то что делал. Мама делала – она не вступала в партизанский отряд. Понимаете? И я клятвы никакой не давала. И не считали мы себя партизанами. Мы делали то, что считали свои долгом. Мы считали своей обязанностью перед Родиной, перед… Это сейчас кажется, что Родина это красивые слова. Тогда это не было так. Тогда это не было так. Оно было внутри нас, оно было заложено. И он все-таки принес ей документ. Который она никогда в жизни при жизни никому не показала. Она не поменяла его на партизанский билет, не поменяла. Это то, что Донской принес собственноручно и говорит: «Екатерина Семеновна, не знаю, как сложатся обстоятельства, как сложится жизнь, пусть будет». […] Я ее (справку) уже берегу, как не знаю что. Мама ее никому не показала, и я ее никому не показываю. […]

Чепик-Митрофанова Зоя Аркадьевна

ГЛАВА 15

«НЕМЦЫ И НАШИ БОМБИЛИ…»: НАСЕЛЕНИЕ В УСЛОВИЯХ ПРИФРОНТОВОЙ ПОЛОСЫ

[…] Да, что еще надо отметить. Такая обстановка была, а наши, сколько этого моря? С той стороны Ейск – это еще советский был. Авиация из Ейска постоянно по расписанию здесь была. Истребители летали у нас понад нашими хатами, цепляясь за трубы. Вот так держали немцев в страхе. Ну а бомбардировщики были в ночное время суток, беспорядочные. Иногда и нашим хатам доставалось. Как зашурует – только пыль идет. Саман. И люди было, погибали, случаи такие. Ну и продолжалось такое до 43-го года. […] Все это мнение [о бомбардировках] зависело, естественно, от качества этих бомбардировок. Если это по целям – но как тут можно определить с высоты, в ночное время, если вот тут 50 метров с той стороны улицы, школа с немцами, вот вторая школа. Попасть с немцами – это равносильно [искусству]. Вот здесь однажды днем, вот на площади, которую мы видим. Значит, сбросили кассетник, кассетные бомбы. Это кассета и начинена небольшими бомбами. Вот, а тут дорожка была протоптана наискосочек. Шла женщина и мужик – вижу, сел. Что такое? Вижу, нога у нее болтается, а с воронки, несколько не повзрывались, дымят еще. Это кассетки сработали. Это одно. Двумя улицами ниже тоже по хатам, по хатам хорошо доставали. Были случаи и такие. Вот поэтому люди и говорили иногда: «Что же вы делаете, что же?». Да, в тот же день тогда кассетки опять повторились. Вот тут дядька мой –прямоугольный дом его, рядом, и забора тогда не было, мы тогда жили. Как раз во дворе мы – а тут бомбы. Когда идет, она же свист хороший [издает]. Только мы успели лечь на улице, с той стороны, вот так забор перебит был, и хата побита была – саманная. Только пыль сыплется. Скажем, конечно, от результата все зависело. Если отбомбятся хорошо, если немца достанут – радовались. А своих – ну вот еще печальный случай. Может, это и не надо говорить, но… Был у меня тут Павлик Куницын. Ну, мы не друзья были, но хорошо знакомы на улице. И как раз надо же было ему случиться было, что он с площади зашел на эту улицу, где мы с вами шли^[12]. И тут шлепнула бомба. Когда дым рассеялся, вижу – лежит Павлик. Потом его преподнесли, тут изорванная одежда, живот. Занесли мы его, хотел сказать – предбанник. Там небольшое столовое помещение было, тут коридорчик. Положили его на пол – разорванный живот – и он, бедняга, уже несознательно, видно в агонии, все содержимое, все, что выходит их желудка, он все старается заправить все это. Через несколько минут он умер. Вот такие случаи были. Таких случаев – ой, боже. И в городе там. Удачно отбомбили колонну на Первомайской. А неудачно тоже было. Удачно отбомбили вокзал. Там цистерны горели, удачно было элеватор – канонерки подошли, обстреляли с моря. Радовались – вот наши дали, вот наши дали сегодня! Вот такие разговоры. А когда дадут по хатам: «Вот наши такие-сякие». […]

Зайковский Виктор Иванович

ГЛАВА 16

«ПОЛЬЗОВАЛИСЬ В ОСНОВНОМ СЛУХАМИ…»: ДУХОВНАЯ ЖИЗНЬ НАСЕЛЕНИЯ

[…] В отношении образования: школы работали. Начальные школы. Вот на Второй линии – я жил на Третьей линии, а вот на Второй. (Рисует). Рядом. А потом я что-то не так повернулся – меня немец как поднял, как дал по заднице – я летел вот так к доске. Ну, он русский был, но учил нас немецкому языку. До войны я в эту школу пошел только в первый класс. Значит, мы ж приехали на Нестеровку и так и остались. […] Пришли наши – я продолжал учиться. Ну, полные классы были. Все ходили в школу. Семиклассная. […] О церковной жизни могу сказать. Вот, значит, на Ларинке – моя бабушка меня туда водила. […] А, и вот эта вот оккупация – а бабушка была очень набожная. У нас была икона – она молилась, крестилась, и нас учила «Отче наш» и прочее-прочее, и ходили мы в церковь, и на Пасху, и в разные церковные праздники. Церковь была, как правило, всегда забита людьми. Ну в период оккупации ходили. Потом я уже не ходил. […] Работали кинотеатры. Немецкие фильмы, как правило, были. Помню. «Мессершмидты» был фильм, и потом был или «Бомбардировщики». […] Да-да, или «Бомбардировщики» или «Пикировщики». […] Отдельных сеансов не устраивали. Если немец захотел – заходил, садился, смотрел. В основном, конечно, гражданское население. […]

Рогоз Борис Владимирович

ГЛАВА 17

«ЭТО САМЫЙ РАДОСТНЫЙ ДЕНЬ БЫЛ…»: ОСВОБОЖДЕНИЕ

[…] Жестокие были, жестокие [немцы]. А когда отступали – даже представляете. Вот я ж говорю – школа, и в школе там уголь. И уже такие мелочные эти немцы были, что заминировали этот уголь. Заминировали! Ребенок, мальчик, соседский мальчик: «Ой, хорошо». Ну а мы углем, углем же мы топили. Больше ж ничего. Ой, хорошо. И только они отступили, ушли – и он полез за этим углем, его разорвало, мальчика. Вот такие жестокие были. Уголь этот – и заминировали этот уголь. Его на кусочки разорвало, мальчика. Его даже вот недавно отец умер.

[…] А вон у людей еще хуже, села сжигали, всех сжигали. У нас хоть ничего, никаких домов не посжигали. […] Правда вот эта школа, и они порыли убежища. Ну а когда отступали. Вот тут дорога идет, вот так школа, а тут около дороги убежище. А мы ж тоже чокнутые – взяли, попрятались в это убежище. А они же только отступали отсюда, а еще с 10-биса шли на город. И около этого – ну что там стоило им бросить гранату? Нет, слышим только по-немецки бурчание. А они ж по дороге. Лошади у них, танки. Не танки, а танкетки. И они по этой дороге поехали на этот. И они только разговаривали – слышно было. Только прошло, ну минут 10, и уже наши разведчики. А [сосед] старше меня, он с 24-го, а я с 26-го года. Так бежит к нам – нас же много в бомбоубежище: «Ой, выходите, наши пришли». 3 разведчика. И как они не встретились, я не знаю. Я ж говорю, только немцы – и сразу наш разведчики пришли к нам сюда на «Пролетарку». И тут такая радость – вы что? Ой, это вообще. Такой радости я и не представляю. Вот это 2 радости было: когда наши пришли. И вторая радость – Победа, когда закончилась война. Вот это две – за всю жизнь, что я прожила, это две было что действительно, это триумф какой-то был. Люди все повыскакивали с этих убежищ – слез, крику – я не могу передать. Такой радости, не могу передать. И я такое еще слышала, когда закончилась война – вот такое было. А сейчас вот сколько – никогда такой радости нет. И победа там, и праздники – все равно. […]

Крапива Лилия Александровна

ГЛАВА 18

«НАХОДИЛСЯ НА ОККУПИРОВАННОЙ ТЕРРИТОРИИ…»:

ОПЫТ ОККУПАЦИИ КАК ФАКТОР ДИСКРИМИНАЦИИ

[…] Когда меня в 52-м году призвали в армию, с Ленинского^[13]. Представь, нас забрали. Это было учебное заведение авиационных механиков. Это город Котовск Одесской области. И вот, значит, комиссия сидит, это 48-я или 52-я воздушная армия. Полковник Маркелов, Жиленко сидит – политотдел и еще несколько человек. Ну и я захожу: «Курсант Ефремов для сдачи мандатной комиссии прибыл». Ну и командир роты меня представляет – откуда да что. И один, значит, сидит с этого политотдела, мы называли, или особый отдел, мы называли, и спрашивает: «А где вы были во время оккупации?» – На территории отца. Отец был старый, мать тоже старая моя была. Или 1890 года отец мой, мать 93-го. Я говорю: «И я остался с родителями – что там мне было 9 лет». Так я подумал. Но я ответил совершенно по-другому. – «А чего ж Вы остались с немцами?» – «А чего же Вы бежали, бросили меня немцам». Это я, клянусь, сказал. У этого – Игнатов – нашего лейтенанта – у него мои досье на пол упали. Он дар речи потерял. Это ж и ему попадет – кого же ты привел, кого же ты готовил. Его же разжаловать могли. Они так все переглянулись и говорят: «Вопросов больше нет». Выхожу – как вылетает (шепотом ругается, передавая слова лейтенанта Игнатова). Ну понятно: «Что ты ляпнул!» – Я говорю: «Я правду сказал. Он в смысле того оборудование вывозили, да еле то погрузили. А нас всех побросали». – А он говорит: «Тебя в стройбат». – Я говорю: «Да хоть трибунал, хоть стройбат». Развернулся и пошел. Расстегнул воротник, пояс снял, пилотку в руках и иду. Идут офицеры: «Курсант, почему не приветствуете?» – «Да пошел ты». Прихожу, кровати вот так в казарме. Упал и лежу. Ну, стройбат, значит стройбат. Быстрее дома буду. В авиации 4 года, а в стройбате или 2 или 3. Смотрю, залетают ребята мои из Донбасса. И сейчас еще кое-кто жив еще: «Вовка, тебя оставили, тебя оставили». Вы представляете, в то время, в то время, вот такое вот ляпнуть. Но видно пожалели. Или, видно, не хотели раздувать так. […] Может быть дошло. А мы все время носили, что мы в какой-то степени являемся, жили. Неполноценно. На нас ничего. Оккупированная территория. И румыны были здесь, и австрийцы были, и итальянцы, и полицаи. Кого только не было. Значит я жил в таких условиях. Ну а теперь при освобождении даже выселяли. Тот, кто приезжал из эвакуации, которых квартиры позаняли военнослужащие. […]

Ефремов Владимир Сергеевич

ГЛАВА 19

«ВСЕ ВРЕМЯ ВОЙНА СНИТСЯ, И СНИТСЯ, И СНИТСЯ…»: МЕСТА ПАМЯТИ

[…] Теперь хочу рассказать, как на раскопки мы ходили. Когда наши пришли, мать пошла. Это ж Макшоссе, на левую сторону поле треугольное. Посадка там. Ей плохо стало – там 3 могилы. А мне – 18 лет. И мне. Я ж, Баранчиковой, Кострыкиной, Васильевой Шуры сестра тоже, Зина. И проходили мимо этого шурфа. Проходим, смотрим – раскапывают молчком, рабочие. Налево здание старое такое стоит. Мы подошли – они раскапывают. Мы молча стали – а день солнечный был и ветреный такой был. И смотрю – на арматуре женский ботик резиновый качается на ремешке. А я как вперла глаза в этот ботик и не могу отвести. Вот понимаете, смотрю, а сама мыслю. Думаю. Мы уже знали, что в шурфе. Думаю, ботик висит, а хозяйки нет. А ботик этот ветром качает. Мы поздоровались, ответили. […] Мы пошли дальше. Пришли ж туда – там воронье налетело. Там же раскопки. А выгоняют – война ж это, только освободили, солдаток этих. Они разбежались. Их, трупы эти, они, понимаете, как прессованные. […] Доставали. Значит, 30 метров длины, 3 ширины, 3 глубины. Ступеньки. Пересыпаны шлаком и известью видно. Стреляли в затылок – тут вырвано. Вот доставали – тянешь за руку, все тянется. Ну как рыба в бочке. И тут же ложили. Воронье налетело. Смотрю – вельветовое платьице зеленое с красивой зеленой пуговицей. Кто-то в резиновых сапогах. Наутро пришли – уже сапог этих нет, сняли с трупов. Кто снял? Ну опять же – люди есть люди. Ходить, видно, не в чем было или что. Вот это воронье. Меня удивило. Прямо кружило там. А вторая яма круглая – там камнями. Там больше, видно, военнопленные были. […] В одежде. И третий окоп – 3 трупа. У одной очень длинные черные косы. У Капы Кострыкиной когда-то были – она тоже черная. Но она отрезала – не было. Это не наши были. И мне там тоже плохо. Посмотрю, что другой. Страшно, понимаете все это. А тут Сергей, брат, приехал с границы, в 43-м году [стал ходить]. Их недокопали. Комиссия до конца эти трупы не раскопали, ямы эти. […] А потом узнали, что возле 18-й больницы было перезахоронение. А потом уже на Мушкетовское кладбище. Когда я была и там жертвам фашизма, туда ходили, к братской, я туда тоже цветы ложила. Но там мы познакомились, когда трупы эти [перезахоранивали], с мальчишкой, с Колей. Его тетка работала в горкоме партии. И он знал, где расстреливали, с посадки смотрел. И говорил, что привезли девушек. Одна вырвалась, побежала в посадку. Ее из автомата застрелили, за ноги и в яму бросили. Он не знает. Я ни фамилии, ни адреса не спросила. Он видел, как его тетку расстреливали. Понимаете. […] В этом шурфе лежит вроде 74 погибших[^[14]. Там и гражданское население. Там документы собирали. Там ходили по населению собирали, по Калининскому району. […] Они его (шурф) взорвали. И это завалилось все. А я видела, когда это поднимали все. И вот этот ботик на арматуре висел, крючок арматурный. А потом больше нет. […] А потом не стали их поднимать – я слыхала. Сергей тоже говорил, что поднимали, потом прекратили. Вроде комиссия – тоже брат ездил. Что комиссия – прекратила их поднимать^[15].

[…] Я ж добилась с Ниной Григорьевной^[16] поставить памятник у нас в скверике. Писала я от себя Меше^[17], потом подписала этим. Ну когда открывали, нас забыли. Ну, как всегда, мы в стороне. Как всегда это делается. Я довольна была – там 27 наших. И там погибших разведчиков 5 было. А эти плиты поворовали. Металлисты. Вот не знаю, ко Дню Победы поставят или нет. У меня уже сил нет. […]

Саенко-Полончук Майя Ивановна

 

[1] Забарко Б. Живыми остались только мы свидетельства и документы / Ред.-сост. Б. Забарко. – К. : Институт иудаики, 1999; Невигадане. Усні історії остарбайтерів / Авт.-упоряд., ред., вступ ст. Г. Г. Грінченко. – Харків : Видавничий Дім «Райдер», 2004; Hitlers Sklaven: Lebensgeschichtliche Analysen zur Zwangsarbeit im internationalen Vergleich / hrsg. von Alexander von Plato, Almut Leh und Christoph Thonfeld. – Böhlau, Wien, 2008; Patrick Desbois. Der vergessene Holocaust. Die Ermordung der ukrainischen Juden. Eine Spurensuche. – Berlin Verlag, 2009; «Прошу вас мене не забувати»: усні історії українських остарбайтерів / гол. ред. Г. Грінченко; упоряд. І. Ястреб, Т. Пастушенко та ін. – Х. : Право, 2009; Пастушенко Т. В. «В’їзд репатріантів до Києва заборонено…»: повоєнне життя колишніх остарбайтерів та військовополонених в Україні. – К., 2011. та ін.

[2]Квале С. Исследовательское интервью. – М. : Смысл, 2009. – С. 117.

[3] Пьер Нора. Всемирное торжество памяти // Память о войне 60 лет спустя: Россия, Германия, Европа. – М. : Новое литературное обозрение, 2005. – С. 398.

[4] Інтерв’ю із М. Саєнко-Полончук, 1925 р.н. Транскрибований аудіозапис. (м. Донецьк, січень 2005 р.) // Особистий архів авторів.

[5] Жителіі вулиць Верхня та Нижня Семенівка в Сталино.

[6] Тепер – вул. Горького в Донецьку.

[7] Тепер – вул. Челюскінців в Донецьку.

[8] Місто у Ворошиловградській області.

[9] Очевидно, респондент хотів сказати «эвакуировались».

[10] Село в Ясинуватському районі Сталінської області.

[11] Лінії фронту.

[11] Мається на увазі вулиця, якою респондент вів одного з авторів до себе додому.

[13] Машинобудівельний завод ім. Ленінського Комсомолу в Донецьку.

[14] За даними НДК до шурфу шахти 4-4 біс було скинуто близько 75 тисяч осіб.

[15] З шурфу шахти 4-4 біс було піднято рештки близько 150 осіб. Подальші роботи з ексгумації було припинено.

[16] Коренюгіна Н.Г., заведувач шкільним музеєм школи № 93 м. Донецька.

[17] Голова Кіровської районної в м. Донецьку ради.