«Я не могу с презрением относиться к своим врагам,
если даже не – наоборот… Хотя во мне все и кипит»
Ми публікуємо уривки із щоденника молодої дівчини на ім’я Ольга, яка протягом 1941-1944 років вела записи, фіксуючи «мысли и детали» свого життя під час німецької окупації. Матеріали цього документа у скороченому вигляді вперше опубліковано 2009 року Центром польських та європейських студій НаУКМА у збірнику «Міжкультурний діалог. Том 1: ідентичність».
Передмова
Олена БЕТЛІЙ, Катерина ДИСА, Юлія КИСЛА
Щоденники, які містять не лише спостереження автора за повсякденними подіями, але й елементи саморефлексій, є чи не найкращим джерелом для дослідження ідентичності, зокрема особистої ідентичності. Щоденник, писаний у екстремальних умовах війни, до того ж, автором якого молода особа, котра не мала й двадцяти років, а отже, за класифікацією Еріка Еріксона, перебувала на п’ятій, кризовій стадії становлення особистості – є джерелом особливо цінним. Саме таке джерело ми пропонуємо увазі читачів як додаток до нашого збірника – це щоденник Ольги (прізвище авторки в щоденнику не згадано), який охоплює період німецької окупації Правобережної України 1941-1944 років. Джерело є унікальним для наших теренів ще й тому, що серед воєнних джерел, що ними зараз оперують історики, практично немає особистих (eye-witness) свідчень про контакти німців і міського населення України в період окупації.
Ось основна інформація про щоденник і його авторку: його написано російською мовою від імені молодої особи на ім’я Ольга. Відомо, що на 1942 рік їй виповнилося 18 років. Ольга добре володіє німецькою мовою, працює вчителькою в сусідньому містечку, а потім і перекладачкою; вона кілька разів змінює місце роботи, поступово отримуючи дедалі відповідальніші посади. Події відбуваються на Правобережжі, в місті Знам’янка (районний центр Кіровоградської області з 1939 року), що на той час було великою залізничною станцією стратегічного значення. Це, зокрема, підтверджується не лише прямими вказівками на Знам’янку, але й згадками про Дмитрівку (запис від 8 січня 1942 року), Троянку та Кіровоград (запис від 19 січня 1942 року). На жаль, подальша доля Ольги наразі не відома, про дещо можемо лише здогадуватись. Очевидно одне – до Німеччини вона не виїхала: на момент повернення радянських військ (Знам’янку було «визволено» 9 грудня 1943 р.[1]) і до лютого 1944 р. (крайня дата щоденника) вона все ще перебувала в місті. Імовірно, що з часом її було репресовано за «співробітництво з німцями», найпромовистішим свідченням на користь цієї версії є те, що щоденник було конфісковано в третьої особи – Люди Калінкович[2].
Чому цей щоденник є важливим з огляду на тематику збірника? Щоденник у межах неповних двох років (серпень 1941 – лютий 1944 років) демонструє яскраву еволюцію поглядів на себе, своє місце в цьому світі, на власну персональну й групову ідентичність, переорієнтацію за шкалою «свій-чужий». Незважаючи на те, що основу щоденника складають романтичні переживання Ольги, котра з легкістю захоплюється новим об’єктом чи не щодня, тут знаходимо також рефлексії щодо подій навколо, контактів між місцевим населенням і німцями. Час від часу Ольга сама замислюється над питанням «Хто я?». Наприклад, 28 липня 1943 року читаємо: «Да и что я вообще? Прежде всего, человек! Дальше – девушка. […] И я хочу быть любимой. Пусть даже он будет немец. Я молода – вот третье. Я ищу приключений». Тож щоденник містить багатий матеріал для дослідження гендерної та вікової ідентичності.
Поза тим, чи не найцікавішою частиною щоденника є та, в якій можна місяць за місяцем відстежити переосмислення й поступову зміну національної ідентичності, котра еволюціонує, не будучи водночас конструйованою чи насаджуваною згори. На початку щоденника ще прозирає свого роду «радянська» ідентичність: «наше СССР» (27 січня 1942 року), в суперечці з Ернстом 7 лютого 1942 року згадує: «КСМол воспитал меня», 24 березня 1942 року: «Я не знаю, где мой комсомольский билет. Я так гордилась ним […]. Я ругаю себя: Я плохая комсомолка. Я не патриот. Я не гражданка своего союза. Я очень слабая девчонка – и больше ничего». Час від часу висловлюється співчуття й переживання за «своїх» хлопців на фронті: «гул снарядов […] мне напомнил о том, что где-то наши родные бьются, а я должна здесь сидеть среди своих врагов» (запис від 19 січня 1942 року), «А на том месте, в лесу, где раньше было много цветов – могилки… Это здесь покоятся наши родные, русские» (19 квітня 1942 року). Проте від самого початку ставлення до «чужих» уже було подвійним, так, 16 січня 1942 року Ольга пише про німецького льотчика: «Я ничего в нем не видела родного, но он меня заинтересовал именно потому, что в нем не было ни капельки мне чужого».
Вже на початку 1943 року відчувається поступовий злам в уявленнях «свій-чужий»; 14 лютого, після суперечки з кавалером подруги Віктором, Ольга згадує: «Да еще я что-то сказала, что наши девочки так же ж посмотрят на наших красноармейцев, если они придут, если они ж посмотрят на девочек. Да еще как противно получилось у Виктора, когда он сказал: «Они не посмотрят НА ЭТИХ девочек!» Меня такое зло взяло, я сама ж не знаю, что могла бы сказать. Буду ли я, когда-нибудь, смотреть на них, на наших? Ведь Гайнц… А может быть, это даже лучше, что я не буду его видеть, может быть, мне снова что-нибудь возвратит любовь к отчизне». Коли 25 травня вона бачить, як жандарми ведуть заарештованого квартиранта Гайнца, з’являєтьс язапис: «Я подбежала к нему, но не нашла, что сказать. А чего-то хотелось так сказать ему хорошего. Как брату! Тьфу! Что я пишу? Немцу-врагу… и… брату! Да! Он был наш, свой, который понимал меня и всех нас». Чим ближче підходять радянські війська, тим чужішими вони здаються, 30 липня життя «на радянському боці» вже зовсім не «своє»: «Читала газету советскую, очень хотелось прочесть и узнать о «ихней жизни». Ну и что же? Но почему я не могу считать немцев врагами? Я даже чувствую к некоторым привязанность». Відчуженість до «радянського» дедалі наростає, ось запис 9 серпня: «Снова читала советскую газету, но она меня не радует, как могла бы обрадовать прежде. Обращение к нам, молодежи на Украине». А 12 серпня населення чекає не на «своїх», а на «червоних». 19 вересня Ольга абсолютно прозоро й однозначно говорить про те, що не хоче повернення «радянської влади» саме тому, що вона встигла звикнути до «них», тобто, до німців. Зрештою, «Росія» вже сприймається як «закордон» – у записі від 7 листопада читаємо: «За границей, у русских празднуют 26ю годовщину Октябрьской революции». Так само й населення, яке після приходу радянських військ повертається до Знам’янки, сприймає окуповані терени як «закордон», а населення під окупацією як «іноземців» – саме таку ситуацію згадано в записах від 14 і 15 січня 1944 року. Отримуючи листа від приятельки, котра просить розповісти їй про «зрадників», Ольга зазначає 8 лютого 1944 року: «О предателях? Да нас всех считают предателями!», окрім того, наочною є різниця в поглядах на німців по різні боки «кордону»: «Пишет, что болеет за нас, что пришлось им переживать за нас, когда мы были под игом «озверелого гада». А она и не знает, что эти «озверелые гады» не такие уж страшные, как их малюют».
За два роки відбулося звикання до нового статусу, що особливо яскраво виявилося в момент повернення колишніх «своїх» – радянських військ. Дадалі частіше в записах 1943 року проскакують асоціації себе вже не з «радянським» народом, а з «українським», і в позитивному, і в негативному контексті – хоча терези якийсь час іще хитаються то в один, то в другий бік. 12 січня, після суперечки з Гензеном щодо рівня культурності чи некультурності народів, Ольга напряму пов’язує «ми» з українським народом. Хоча вже 18 лютого бачимо свідчення зворотньої зміни – говорячи про просування радянських військ із Ернестом, котрий радіє за свій польський народ, вона думає: «Ах, почему же не горды украинцы и я не могу быть за них горда… Мне кажется, я не украинка, а советка!» Влітку «українська ідентичність» знову бере гору – наприклад, 24 червня вона боїться, що на роботі викриють її стосунки з Гайнцем: «Мне ж стыдно было признаться, что друг у меня немец. А я боялась потерять свой авторитет, как украинки». Наприклад, 1 серпня Ольга тішиться, коли чує, як німець щось говорить «чисто по-нашему, по-украинскому». Апофеоз переосмислення й перегляду ролей – у записі від 10 лютого 1944 року: «Мы, украинцы предали родину. Значит Они сумели больше вселить доверия за 2 года, чем (наши) за 25. Я не знаю почему я до сих пор называю наши. Ведь меня они не считают за свою».
Проте, з іншого боку, щоденник Ольги не є унікальним і вписується в ширший культурний контекст. Поведінка жінки під час війни в модерні часи вже не раз ставала об’єктом наукового дослідження. Зазначалося, що саме під час Першої світової було закладено всі вузлові проблеми, до яких пізніше лише поверталися – саме в період Першої світової чисельні моралісти звернули увагу на неадекватну поведінку «нової» жінки під час війни – йшлося про те, що вона стає неконтрольованою, надто розкутою, поводиться як чоловік – надто вільна, може палити, пити, може сама обирати собі партнерів і навіть псувати своїм поганим впливом безневинних юних солдатів[3]. Приклади зі щоденників того періоду можуть перегукуватися з тим, що знаходимо в щоденнику Ольги. Вірджинія д’Альберт-Лейк, американка, одружена з французом, учасником Руху Опору, вела щоденник у 1939-1944 роках, і в ньому ми також можемо натрапити на досить контраверсійні згадки про німців: вони то сприймаються як вороги, то, після ближчого зіткнення з деякими з них, раптом перетворюються на «своїх німців», котрі вражають своїм ставленням і поводженням[4]. Так само присутні тут і елементи легкого флірту й згадки про німецького офіцера-«залицяльника» (admirer)[5]. Враховуючи досить широкий контекст і актуальність тематики ідентичностей та історичної пам’яті, щоденник Ольги може лягти в основу перспективного дослідження.
***
Щоденник складається з двох частин (зошитів), обидва оригінали яких зберігаються у фонді 166 «Комісії з питань вивчення історії Великої вітчизняної війни» в ЦДАГО України, щоправда, у різних справах. Перший зошит (Ф. 166, оп.2, спр. 4), що разом із «щоденником галичанина» входить до справи «Дневники неизвестного автора об оккупацыонном режиме на Украине», охоплює період з серпня 1941 по квітень 1942 років. Другий зошит (Ф. 166, оп.2, спр. 108) під назвою «Дневник немецкой переводчицы Люды Калинкович» (очевидно, ця Люда зберігала у себе щоденник Ольги) є продовженням попереднього (той самий почерк, імена дійових осіб) і містить інформацію про період з січня 1943 року по лютий 1944 року.
[1] Книга памяти Украины. Кировоградская область. Гл. Ред. Коллегия Герасимов И.А. и др. Т. 3. Кировоград: Центрально-украинское издательство, 1994. – С. 798
[2] Ім’я Люди Калинкович, «німецької перекладачки», дописано іншою рукою на обгортці другого зошиту. Невідомо, чи цей текст було вилучено у Люди під час арешту за «співробітництво з німцями» чи вона сама його віддала Комісії ВВВ. Але точно відомо, що ім’я сестри Ольги було Люда.
[3] Grayzel Susan R. Women and the First World War. Harlow: Longman, 2002. Pp. 62-78; Grayzel Susan R. Women’s Identities at War: Gender, Motherhood, and Politics in Britain and France during the First World War. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1999. Pp. 121-156.
[4] An American Heroine in the French Resistance: The Diary and Memoir of Virginia d’ Albert-Lake / Ed. by Judy Barrett Litoff. New York: Fordham University Press, 2006. Pp. 58, 65.
[5] Ibid. P. 60.
Дневник. Август 1941 года – апрель 1942 года
1941 год
26 августа
Рыжак таки не утерпел: пришел во двор. Папа ему поставил мат в игре, а когда играли вторую партию, пришел переводчик. Папа просил хорошего игрока, и он представил себя. Задавался так противно. Был бы ему мат, если бы не позвал его комендант. Он все повторял, что будет папа капут, как и СССР. Такой противный! Шпик несчастный… А ночью приплелся, когда я была в постели. Прется прямо, не стыдясь. Договорился с папа ехать на охоту.
27 августа
Опять эта бомбежка! Опять в убежище сидели. Это советские самолеты бомбили. А папа уехал на охоту в 4 часа утра и приехал только в 7 часов. Ничего не получилось… К коменданту приехал этот новенький денщик и все время поглядывал и улыбался. Когда я стоя читала, этот переводчик подошел и спросил, чего я хорошего читаю. Я ответила. Вечером все же пришел денщик. Я сидела с ним рядом. Зовут его Людольф, переводчика… Саша! От ловко! Как похожи эти два Саши! Пришел Фриц и расстроил нашу беседу с Людольфом.
Когда прощались, Людольф долго не выпускал моей руки. Он, между прочим, интересный. Хотели Рыжаку отнести записку, которую написал Людольф, но Людка наша долго не соглашалась. Пришлось дело оставить так. А музыку хотелось послушать (у них радио)
[…]
30 августа
И вот мы расстались, как двое прохожих… И не сказали друг другу ни слова на прощанье… Он уехал, больше не вернется назад. Я только одного желала, когда они собирались: не быть расстроенной и не плакать… Боже мой! Я сидела в комнате и наблюдала за ним. Все это время он наблюдал за нашим двором. Люда видела, как он сел в авто и заплакал. Мой хороший Людольф! Неужели я люблю тебя? Теперь я желаю одного: скорее забыть! Забыть… Я не в силах это сделать. Я готова реветь и не знаю, что еще. Это одна из тяжелых минут. Я не могу больше писать. Полк «К» уехал. Комендант и Саша были в одной машине, Людольф в другой. Саша так гордо смотрел, когда уезжал. Тьфу! Далеко ему до Людольфа! Мой хороший Людольф! Я его видела последний раз. Как трудно выговорить слово «последний»
31 августа
Еще больше мне стало жалко Людольфа, когда узнала, как он подчинялся коменданту, а этот на него кричал. Бедный Людольф! На смену «К» приехали такие отвратительные… У Жени во дворе стояли. Это не немцы, а что-то такое… Как цыганы. Да еще такие нахальные! Голодранцы. Те проезжали все культурные, а эти… Противно даже.
[…]
3 сентября
К нам во двор пришел один такой чудак. Говорит по-русски и еще знает 15 наречий. Он ничего не стеснялся и откровенничал довольно много. Мы до того хохотали, когда он рассказывал свои происшествия. Я ушла спать, а он долго еще с нашими чудил. Сегодняшнюю ночь советский самолет сбросил зажигательное. Мне все кажется, что победят Советы. А за 1 сентября есть уже газета. Ругают Сталина и Советы и шлют привет Гитлеру. До чего подлый этот украинский народ! Я не люблю его за это, хотя это и мой народ. Но все же лучше, чем чужие.
[…]
9 сентября
Слава Богу, уехали эти «вояки». Почти все. С Жени пошла, где она работает, т.-е. на путях. Она мне много рассказала об одном офицере (гл. инженере), который приглашал ее в Германию и все время любезничал с ней. Я с ним разговорилась, и он мне сразу не понравился. Там были и интересные, один Рудольф мне понравился. Жени тоже не равнодушна к офицеру. Это опять-таки меня раздражает.
[…]
15 сентября
Две ночи подряд сидели в своем «отстрахоубежище» налетали советские самолеты. Но мне ничуть не досадно, т.к. я хочу их победы. А мне кажется, что победят Советы, хотя на это сов сем не похоже. Ходят слухи, что Америка объявила войну Германии, а Япония нам. Увидим, чья победа. Мне никак не хочется быть с немцами. Я вспомнила о Владимире, и мне чего-то стало досадно. Неужели я его никогда не увижу? В школу не ходим. Не знаю, чем заняться?
[…]
23 сентября
Гаснет надежда, что победят Советы. Киев забран. Мне нечего делать сейчас. […] Видела, как по дороге вели наших пленных. Бедные такие… Мне так жалко стало, что я чуть не заплакала. Приехали в Знаменку немецкие женщины – санитарки. Не особенные…[…]
[…]
25 сентября
Я разговаривала со своим врагом – нацистом-социалистом. Он так разборчиво говорит, что можно было с ним поговорить. Он летчик. Я твержу, что было бы хорошо, если бы был коммунизм во всех странах. Они мне доказывают, что хуже, чем демократия. Этот другой почти все время молчал, но більше мне понравился. Это такой болтун… Я уже говорю, что не хочу слушать, а он все твердит одно и то же. Я стараюсь быть выдержанной. Как подумаю, что завожу разговоры со своими врагами, так досадно мне так… Я не отвыкла от своей дурной манеры искать идеала, но все же мне Владимир остается по-прежнему мил. Я не могу ни минуты жить без любви и эту любовь я переношу на какого-то неизвестного. То я воображаю себя рядом с Людольфом, то мне кажется, что я счастлива, потому что меня любит тот, кого я люблю. Но кто именно, я не знаю. Вечная тоска по идеалу, вечные заботы о том, чтобы занять кем-нибудь давно любившее (или, может быть, совсем не любившее) сердце. Только этим я живу.
[…]
14 октября, вторник.
Такой день прекрасный! После хмурой погоды солнышко. Сегодня день моего рождения. 18 лет! Я не чувствую их за собой. Ко мне пришли девочки: Тамара – моя ровесница, ее подруга, Вера Чайка, ну, конечно, и Жени. Погутарили, все же не так скучно. А вечером к нам пришли 3-е солдат – полицейских. Все они благородные. Двое играли с папа в шахматы, а один пришел у комнату и уселся на диване подле меня. Я ему принесла немецкие книги, он смотрел. Я сейчас же спросила себя: каков он мне? Но не ответила, т.к. не знала.
[…]
28 октября, вторник.
Я еще больна, но уже пошла в Дмитровку. Я – учитель. Все эти секции, конференции мне будто давно знакомо. Но вот беда. Я была назначена в 1-ю школу. Пошла туда, там директор говорит, что места уже заняты. Я опять к «начальникам». Назначили меня в III-ью русскую школу в 5-7 кл. Ого! 7х! Но как-то устроили. Мне дали 3, 4 и 5Е классы. Кроме того, я буду преподавать рисование. Как мне здесь неуютно, противно, неловко. Встречала своих старых учителей! А я будто ученица. Все с образованием, а Я … Мне так не хочется завязываться с этим делом, но назад тоже нелегко. На квартире, где я ночевала, один пленный. Очень интересно рассказывает, так что скучно не было.
[…]
30 октября, четверг.
Я уже вышла гулять во двор. Приходила ко мне Кира М. Жени не такая стала, как была прежде. Она уже много стала понимать о красоте и потеряла облик скромности. А вечером я только посматривала как отвратительно ведут себя Алла и Люда с немцами. Это уже распутство. Ну, нет, я не была такой. Я держала себя скромно, а одного немца, Кегарта, обидела и он со мной не разговаривает.
[…]
10 ноября, понедельник.
Я видела, как бьют наших пленных. Боже! У меня слезы брызнули с глаз, когда я видела, как они, надрываясь, несли дубы. Я слала проклятья издевателям. Смеются, подлецы, с палками ходят, как дикари. Я знаю, что много так сами с собой покончат. Ведь сколько комсомольцев, преданных родине! Все они, бедные, как и я ждут нашей победы. Да! Кто победит? Я верю в нашу победу, хотя на это маленькая очень надежда. Мне жалко всего прошедшего. Я люблю свою родину хотя много врали ее обыватели. Ничего! Я со всем примирюсь. Лишь бы со своими. Я совсем не хотела выходить во двор. Но вот вышла… Кегарт, Юзеф и Гари так учтиво поздоровались со мной, но я пошла к Люде и не осталась с ними. Когда я вернулась, Юзеф снова поздоровался со мной за руку, а Кегарт ушел, Гари остался с Аллой. Дурели, как маленькие. Юзеф такой смешной, так и ходит следом. А когда пришел Ольф, вчерашний знакомый, Гари и Кегарт поспешили уйти. Итак, Кегарт со мной совсем примирился. Его симпатия на моей стороне. Но мне Гари больше нравится. Я постараюсь с ним проводить время. Юзефа долой! Молчит все время. А с Ольфом я все время спорюсь. Я не боюсь говорить, что я член ленинской молодежи.
[…]
21 ноября, четверг.
Почему он не пришел? Ведь я его ждала целый день. Ой, Гейнрих, ради тебя я пожертвовала доверием Кегарта. А может бать он уехал? Чего бы ему не притти? Что случилось. А я слухала новости: Советы снова берут. Мне хочется прежней жизни. Рая, кино, сад, Владимир, *** как чисто и мило! А сейчас? Вечная тоска о прошлом. Жени никак не хочется, чтобы возвращались наши. Что ей? Ведь ей все равно, лишь бы жить. Но почему я не похожа на нее этим? Зато история любит таких, как я.
[…]
4 декабря, четверг.
Меня директор представил солдатам-связистам, что здесь в школе. Пауля не было. Я хотела слушать радио, но что-то оно было в неисправности. Радист крутил, крутил аппарат и вдруг я услышала родной голос! Это, очевидно, была Москва! Боже! Как мне радостно было на душе! Такой знакомый голос… «И уничтожили *** немецких солдат». Я хотела еще что-нибудь услышать, но … Вдруг музыка! Вена… Штраус… А вот зашел Пауль и говорит: «нет! Не насмешка!» и солдаты повторяют тоже. Значит, он рассказал им, что я говорила ему. Я вскоре ушла, но через 2 урока снова пришла с Рифой (учитель музыки); они меня *** хорошо встретили. Один, Ганс или Фриц (не помню) показывал мне фото. Такие безобразные позы были у девчонок, то чуть не нагие, то целуются, то обнятые с мужчинами. Я ему немного наврала (я теперь всем не буду говорить правды), а когда он что-то говорил о городе Дубно, я спросила: «это в Польше?». Он тогда говорит другому: «Знает историю России, своей родины!» И оба засмеялись. Мне было досадно. И когда после уроков все учителя пошли слушать радио, я не пошла. Гордость – выше всего!
[…]
14 декабря, воскресенье.
Нам никак не повезло: собрались в театр и не смогли достать билетов. Хотя и пришлось унизиться перед немцем, прося купить билет, т.к. продавали только военным, все же ничего не вышло, и мы отправились домой. Все же мне припало сегодня счастье: слушать родной голос Москвы! О, как я могла только усидеть спокойно?! Это ведь такой родной и знакомый голос… Когда я слушала, мне казалось, что снова я живу в Советском Союзе и слушаю родной голос, все и то же твердящий: «Враг будет разбит; победа будет за нами!» Это таки да! Счастье – почувствовать любовь к родине и ненависть к врагам. Нет! Меня нельзя перевоспитать; я раньше и не чувствовала, что меня так крепко воспитал комсомол. Правда, я хотя и злая была на советскую печать, там были грешки, все же осталась верна своїм идеям и никогда не изменю им.
[…]
16 декабря, вторник.
Я опять зашла к Алле и опять разговорилась с немцем (другой уже). Это был бы интересный разговор. Он учился в высшей школе, поэтому выглядел человеком образованным. Но я не должна забывать, что вокруг меня орудуют враги, и не впадать в полное доверие и вообще в дружеские отношения. Я таки ругала себя опять: почему у меня нет гордости, чтобы ненавидеть врага, а наоборот еще! Почему я не могу жить настоящей Ольгой, меня все что-то мрачит, и я становлюсь сама себе чужая.
[…]
В ночь с 31 декабря 1941 г. на 1 января 1942 год
Был призначен вечер учителей. Я зашла к Марьи Е. и с ее сестрой, двумя немецкими солдатами отправились. Но почему у меня такое противное настроение? Даже все обратили внимание на мою грусть. Я себя так чувствовала одинокой… А тут еще ссорилась с одним немцем (фашистом). Я сказала, что Украина не будет свободна, если немцы будут и дальше здесь. Этот спор был никому неприятен, и я весь вечер была скучной. Да и не только я, все повесили носы и надулись. Так было всем неловко! Скучно, неприятно! Да и нечего было веселиться. Музыки тоже не было, так и разошлись. Я не могла в 1 ночи итти сама домой, поэтому осталась у Марьи Е. ночевать. Ее сестричка такая пьяная была, что я ее еле дотащила домой. Борщик Ив. Ант. все время обращался ко мне, почему я грустная, я сама не знала причины. Что было со мной? Чего не хватало?
[…]
Завантажити продовження
